Егор Радов


Неофициальная страница

Якутия

2002 Издательство: Зебра Е

(Серия "Дети зебры")

"Якутию" можно со всей смелостью назвать прямым продолжением "Змеесоса". Как "Или ад" можно назвать продолжением "Я". Не в сюжетном смысле, а в смысловом. Но одновременно с этим "Якутия" отличается от "Змеесоса" настолько же, насколько и "Или ад" от "Я". "Я" и "Или ад" сосредоточены по большей части на себе, на расщеплении себя, на выделении себя из мира, из всего, а "Змеесос" и "Якутия" - на всем, на пребывании "себя" в этом всем, на вхождении, проникновении во все. Поэтому эти два романа можно в прямом смысле назвать самыми "проникновенными" в русской литературе второй половины двадцатого века. Без всякого пафоса. Вернее, только с "мудаковатым" пафосом.

"Якутия" - эксперимент с сакральным на уровне текстуальности. "Поэтическая проникновенность", как она названа в аннотации к роману, становится одной из ключевых тем романа. А сюжетное наполнение здесь детективное, политическое, даже шпионское.

Используя наработки "поэтической проникновенности", Егор Радов строит новую, доныне невиданную религиозную систему: на смену народоцентричному иудаизму, христоцентричному христианству и книгоцентричному исламу приходит якутоцентричное нечто. Якутия - первоначально все же географическая сущность, распространяющаяся в последствие на все остальное. Якутия имеет несколько смысловых пластов: первый - собственно географическое место, второй - национальная идея, третий - книга, четвертый - личность и сущность Бога, последний - абсолютно универсальный, включающий в себя и сущность Бога, и его творения, а, значит, и книгу, которая одновременно и есть сам Бог. Поэтому неудивительно, что герои романа то и дело пытаются давать определения Якутии, понимая ее каждый по-своему, даже отрицая, даже доводя до абсурда. Но именно абсурда и добивается в этом случае автор: "Хуйня!" - "Верую, потому что хуйня!". Именно таким, полудзенским способом и достигается истина.

Как отмечал легендарный Софрон-Кулустуур в разговоре с полумифическим китайцем Хуэем: "Пиши всем ничто, что есть всё". Радов и пишет ничто, что есть все. Роман, как и Якутия, имеет несколько смысловых пластов - от детектива до священного текста. Причем все это одновременно и без ущерба какой-либо отдельной стороне.

Илья Ырыа, один из персонажей, к тому же поэт, манифестирует:

"Ведь поэзия должна быть мудаковатой, точнее далековатым сочленением мудаковатых понятий, но национальное зерно в ней есть главная жерловина, в которую всовывается творец, создающий Новое по сути, по смыслу, по предмету, по цели, по определению, по звучанию". Это и становится авторским кредо.

И именно в этом смысле и получается та самая "хуйня", в которую просто нельзя не верить, не веровать. Для возведении мудаковатости хуйни, в которую нельзя не веровать, Радов часто использует сакральный двоичный стиль письма.

Поскольку Якутия - это все же всё и всё одновременно, и все и все одновременно, сам Егор Радов также присутствует в тексте. Во всех и всех и везде и везде. Во всем - в растворенном виде. Он не лежит, развалившись как тело Европы в психиатрической больнице, как в романе "Я", но зато он покупает свой любимый напиток, вермут, в обличии Софрона Жукаускаса, раскрывает суть Якутии-книги в обличии Ильи Ырыа:

"Я напишу об этом роман в жанре древнеякутского романа. Как известно, древнеякутский роман состоит пяти амб, трех жеребцов, восьми замб, шести пипш, трех онгонч и десяти заелдызов. Эта древняя форма символизирует собой Вселенную, а также еще и человеческое тело и Землю, да и вообще - весь мир. Это и есть Якутия. И это и есть та самая идеальная великая книга, заключающая в себе все, данная Богом нам в дар; очевидно, именно эта книга была у Эллэя - первого якута. Но искать ее бессмысленно: она внутри нас. Каждый, ощутивший Якутию, воссоздает какую-то часть ее книги; и, может быть, я, смиренное существо, только мечтающее о милости быть якутом, тоже (чем черт не шутит!) внесу свое скромное слово во всеобщий горний якутский венец! Я видел эту книгу, она являлась мне, это Якутия, это Бог!!! Вы верите?"

Верим - веруем. Потому что нельзя. Потому что хуйня.

Или даже так:

"А ещё мне нравится печатать на пишущей машинке огромный идиотский роман, в котором в принципе заключено всё, но в такой дебильной форме, что хочется просто подтереться чёрно-белыми страницами".

А нам нравится читать этот идиотский роман, именно потому что в нем заключено всё.

Журнал Паттерн

***

Произведения Радова прекрасно "пролезли в социум" и издаются в самых модных издательствах. Конечно, не стоит рассчитывать, что талант писателя будет всеми безоговорочно признан, хотя бы потому что тексты обречены на поверхностное сравнение с Пелевиным. Жалко. Появилась бы "Якутия" на свет несколькими годами раньше, когда читатель был не так избалован постмодернизмом, и роман приобрёл бы статус "культового". Теперь…теперь читателя не удивишь литературным соцартом, необычными названиями глав (например, первая глава - "Амба первая", что якобы соответствует построению якутского романа) буддистскими "темами" и нелогичными концовками…

Что остаётся? "Якутия" остаётся просто интересным и захватывающим чтивом с хорошей долей чёрного юмора (Особенно запомнилось описание "бега с препятствиями и интегральные прятки слепоглухонемых старичков"), интригующим сюжетом ("якутский связной"), жёсткой сатирой, вкраплениями псевдо-религиозных текстов (кстати любопытный авторский эксперимент - обоснование сюжета с одной стороны и "надругательство" над читательской мыслью с другой).

"…в начале был Бог, и Бог был у Бога и Бог был Богом. И сказал Бог: да будет Бог. И стал Бог. И отдал Бог Богово Богу, и увидел Бог, что хорошо быть Богом".

"- Плеханов мечтал о справедливости, - сказал Софрон, - а у Маркса надо взять рациональное зерно. Ленин всё извратил. Он скрыл записку Маркса своей любовнице К., в которой примерно говорилось: "На хер коммунизм в России и в Африке?". Отсюда всё и пошло".
И остается поэзия. Настоящая поэзия, пронизывающая и обволакивающая весь роман. Поэзия, практически немыслимая в современном романе, и без которой "Якутия" всего лишь таковым бы и осталась.
"Ее рыбы добры и плавают в ее реках, меча икру. Ее птицы жирны и летают в ее небе, откладывая яйца. Ее звери быстры и бегают в ее лесах, умирая, когда приходит их срок. Ее люди сильны и ходят по ее земле, высоко подняв левую руку. Ее собаки больны и ползают по снегу, мерзко ощерясь. И нет смысла в воде".

Николай Маринчев