Егор Радов


Неофициальная страница

 

Автор

Книги

Статьи

Рецензии

 

 

Суть

Издательство: Ad Marginem, 2003 г

 

Роман Егора Радова, в отличие от предыдущих работ автора, более сюжетен и менее соответствует прежнему предпочтению Радова формы постмодернистского романа. Советские геологи находят на Кольском полуострове некую субстанцию, которая в итоге оказывается материализованной сутью, эссенцией мира. Реальность и фантастика как никогда сходятся близко. Возможно, это начало нового периода в творчестве предшественника Пелевина, одного из участников первой, постмодернистской волны новой российской литературы.

"Радов играючи превращает отраву конспирологии в конфетку, начиненную, впрочем, запретными к распространению препаратами"

"Независимая газета"

"Суть", безусловно, выросла на почве постмодернизма и переросла его по единственному, но в данном случае главному критерию - критерию истинности, ответственности"

газета "Книжное обозрение"

 

***

Говорят, что в романе «Суть» Егор Радов отошел от своих былых прозаических безумств и написал вполне конвенциональный по манере подачи и общему виду текст. Не верьте ни на йоту. «Суть» — это все тот же самый Радов, безумный, стихийный, перманентный и неудержимо смешной. Нарушающий нормы, идущий вместе со всеми и абсолютно не в ногу. Да и идущий не в общем направлении. И вот как раз эта его постоянность, воплощенная в лучших образцах манеры «как Бог на душу положит», и является его сутью, его ценнейшим зерном, тем, что делает его особой и обособленной фигурой на литературном небо-клане. И тем, кто знает, тем совершенно понятно, что Радов — это Радов, потому что Радов он и есть. И есть повод обРАДОВаться снова.

Не будет и малейшим преувеличением сказать, что роман «Суть» — это важнейшая книга 2003 года. Потому что в ней находится сохранившаяся в целости и актуальности часть скользкой и неоднозначной границы между модерном и постмодерном. Радов, конечно же, вне всяких сомнений модернист, поскольку обладает подчеркнуто узнаваемым стилем-почерком, довлеющим и превалирующим над всяким содержанием в его произведениях. И как бы ни откликалась его писательская сущность на истощающие либо перекомбинирующие культурную реальность постмодернистские игры, его сугубо авторский, личностный, индивидуальный вклад всегда оказывается настойчивой и незыблемой лептой модернистского сознания в пеструю карту словесного ландшафта. И вот, в новом романе «Суть» именно эта тема поднята на поверхность: соотношение индивидуального и общего, единичного и массового, точечного и тучного, личного и обезличивающего. По сути дела, в романе нет прямых взаимодействий авторской мысли с известной ситуацией постмодернизма, связанной не только со смертью автора, но и с повышением градуса дегуманизации, нивелирования творческого идиолекта и приватного кода, с тотальной экспансией поп-материала и трэшевыми вывертами «человека массы». То есть, все это составляет прочный и пестрый подкорковый фон «Сути», но непосредственно ролевая оценка постмодерна как онтологического виновника и лакмусового заложника нынешнего культурного Ужаса отсутствует. Отчасти поэтому действие романа начинает разворачиваться в советские, кондово-постолимпийские времена, да еще в Коми АССР, далекой не только от зыбких влияний «французской философии», но и от обыденных благ социалистической цивилизации. Из небольшой главы о буднях Литинститута можно узнать, что животрепещущими объектами студенческих споров были всего лишь Вивекананда с Хайдеггером и (что более важно для модернистского ключа) Введенский.

Общий взгляд на роман может достаточно цветисто проявить некоторые аллюзии, например, на галлюцинаторный бред парторга Дунаева из «МЛК» Пепперштейна/Ануфриева, или же на «Голубое сало» Сорокина (у Радова как типичного модерниста нет никакого пастиша, но вполне может быть пародийный элемент, в частности, субстанцию сути именуют также зельцем), но еще более — на сорокинский «Лед» (и в этом случае для заинтересованного исследователя открывается целое вариативно-рефлексивное поле). При всем этом можно считать, что никаких аллюзий нет, поскольку Радов вероятностно всегда был наполнен множеством подобного рода приемов. И авторская идейная амбивалентность в «Сути» расцветает просто алмазной россыпью, достигая эксклюзивных высот непредсказуемой таинственности.

Сюжет романа прост, нагляден, сплетен в толстую нарративную косу и с размахом залакирован неповторимой радовской смесью высокого и низкого. В упомянутой Коми АССР парторг с буровой и студент журфака МГУ случайно обнаруживают в лесу месторождение загадочно сияющей породы. Это суть. Просто сама суть, суть вещей, субстанция смысла, сущность всего явленного, живого, воспринимаемого и воспринимающего. Суть настолько активна, что все, так или иначе попадающие в ее поле влияния, оказываются мотыльками, устремляющимися на свет ослепительной сакральной свечи подлинного смысла мироздания. Сопротивление бесполезно, обращенные пламенно желают приобщить всех прочих, зараза распространяется по сонной запущенной стране,— дальше дело техники (сюжета) в благодатной среде многочисленных действующих лиц (от буфетчиц с буровых станций до высшей номенклатуры КПСС). Эсхатологический размах эпопеи сам по себе не нов, но в замечательнейшем преломлении парадоксальной метафизики Радова, в антураже его провокативных ходов и абсурдистского юмора «Суть» сияет высокой бездной; и бездна эта снимает вопрос о бессмыслице как основе всякого смысла и ведет дальше, то возводя бесконечные степени смыслопорождения, то возвращая на пышно цветущие нонсенсом руины осмысленности. Постоянным кодом входа в инициатические ситуации в романе является, конечно же, эротическая тема (она же — манифестация и выход за пределы сакрального), а также навязчивая и непреходящая социальная мантра-вопрос «Я что, зря жил?». Экспансия сути явлена как основа развала Советского Союза и мутации его в то, что мы имеем сегодня. Трюк с политической подоплекой проделан в лучших традициях метафизической сатиры (см. «ГКЧП как Тетраграмматон» Пелевина). Суть колыхается, набухает, неравновесно раскраивая общество на Джекила и Хайда, выявляет свои внеземные исторические корни, напоминая о живучести стиля Килгора Траута.

Да, это прежний прекрасный и ужасный Егор Радов, персонажи которого говорят обрывками чуши, запинаниями сумбура, а вокруг них раскидываются неимоверные описания, соединяющие в себе несоединимое (ужас и восторг, отказ и согласие, буйство и отрешенность). Чудовищная, достоевского разлива нелепая красота, недоступная разлинованной таргет-группе Марининой, Поляковой, Наймана и Коэльо. Только квадратный, как типовая санплитка, ценитель Донцовой или Переса-Реверте скажет, что «Суть» — это чушь. Нет, в сравнении с Радовым почти все, что сейчас издается — муть. А «Суть» — это жуть, вещь и путь. Путь индивидуального обозначения в клишированной реальности культурной пульпы. По «Сути», ни пульпообразное соборное бытие, ни индивидуалистическое возвышение уникального эго не являются строго положительными или отрицательными. Речь идет об энергийной наполненности, экзистенциальной осмысленности в ситуации вселенского идиотизма и абсурда — важно лишь это, и только в этом — суть всех противостояний. В том числе и противостояния модерна и постмодерна, конструирования и деконструкции, породы и ее бугристого оттиска в жирах культурного слоя

Финал романа, кстати говоря, герметизирует всякую актуальность конфронтации сил модерна и постмодерна (это отражено и на превосходной обложке художника А. Бондаренко), замыкает романную реальность саму на себя, консервирует все сущностные противостояния — единственным сюжетным выходом оказывается лаз в альтернативную историю (в ее будущее), наподобие финишных страниц «Голубого сала», что может выглядеть как вырождением канвы, так и победой здравого смысла. (С точки зрения героинового торчка Коли, вся эта вселенская суть — всего лишь неприятный ему навязчивый психоделик.) Концовка «Сути» — это, если так можно выразиться, фантастическая развязка бразильско-индийского сериала, концы которого опускаются не в воду забвения, но в мыслящий бульон лемовского Соляриса. И в этом бульоне читателя напоследок ожидает небольшой этический крюк с мощнейшей провокативной (если кто еще невинен в религиозном отношении) наживкой.

Важнейшую книгу 2003 года нельзя откладывать на потом, ведь в ней достаточно прозрачно объясняется актуальный для русской культуры принцип управления средством передвижения (модификацией гоголевской тройки, у которой руль — все еще модерн, коробка передач — постструктуралистская, тормоз — традиционный, газ — экстремистский, с двигателем — вечная женственность и былинная удаль, а также тайна советских людей) при полном отсутствии не то что разметки, но уже и дороги.

Ключевое слово романа: «Вожделеть».

«Экзальтация кончилась, почти никто ничего не заметил, кроме внезапной и мгновенной яркости, вмиг возникшей и сгинувшей в серости дня, но внутри мозгов четверых обращенных, слившихся и прильнувших в кабинете, тут же проявился великий план насущной деятельности, четкий и очевидный, как военный приказ, и сладостный, будто образ любимой.

“Наконец-то я нашла смысл жизни,— подумала Лида.— Трахну всех! Во мне — судьба мироздания”»

«Яркое солнце зажглось в печи, и сияние божественного света озарило всю баню, рассеивая пар и полумрак. Золото благодати излилось на скорчившиеся от страха тела политических руководителей; их души собрались воедино в один просветленный дух, обращенный внутрь сущности высших ипостасей мировых основ; пожар изначальной любви объял субъекты пламенем истинного пробуждения в наступившей онтологической подлинности; и личности сплелись вместе, утрачивая любые качества и различия, и образуя мощное зарево явленной совершенной соборности; ...свет высшего знания и божественной любви мерцал внутри всеобщей случки; и мощный восторг пронизал страстную всецелость, поразив ее дух пределом изначального откровения».

P.S. От родных новорыночных практик, крепко связанных с экономией времени и сил, книге этой достался ряд мелких опечаток. Одна же из опечаток, кажется, никак не связана напрямую с миром капитала, но служит примером чистого «реванша для реванша» со стороны именно постмодернистского извода — это слово «Ы5 дем» на стр.173, вероятно, обозначающее наш утерянный Эдем. И в этом — суть жути.

Евгений ИZ 1 марта 2004 Топос

 

***

 

Отрава и конфета

(Данила Давыдов)

Роман о том, как наркоман Вселенную спас

"Там, в глубине леса, явно ощущалось присутствие чего-то великого и загадочного, и от него исходила очевидная благодать, которая в один миг осенила все существо Турченко, взорвав его душу внезапным грозовым счастьем". Неподалеку от поселка Усинска Коми АССР двое персонажей обнаруживают некую загадочную субстанцию (которая, впрочем, и не субстанция вовсе), названную сутью (или же, если хотите, зельцем). Суть представляет из себя суть всего; она подчиняет людей простым соприкосновением с ней, после чего человек неуклонно стремится к утрате самости и полному слиянию со всем сущим. Но вот беда, - не всякий, причастившийся сути, готов уверовать в нее: есть отдельные выродки, не желающие утрачивать собственное "я" и вступающие на путь борьбы…

Расцвет "конспирологического" романа в нынешнюю эпоху, кажется, ни для кого не является секретом. Имена Крусанова, Сорокина, Проханова на слуху; подзабытый уже "Generation П" тоже в этом ряду. Назову, пожалуй, и роман Олега Кузницына "Федеральные любовники" (большим фрагментом опубликованный в # 4 альманаха "Риск"): там российская политическая элита состоит из геев-оккультистов.

Прелестный этот список заставляет задуматься о месте конспирологического романа в типологии жанров. Мне очевидна его связь с утопией и (или) антиутопией; только "дивный новый мир", финалистский по определению, помещается не в иное время или иное место, а в альтернативную реальность. Степень альтернативности, разумеется, остается прерогативой автора.

Утопичность Проханова и Крусанова очевидна, как очевидна и антиутопичность Пелевина. Сложнее со "Льдом": все разговоры о повороте Сорокина к "новой искренности" и т.п. представляются мне надуманными; Владимир Георгиевич по своему обыкновению дает два взаимоаннигилирующих финала (слияние "говорящих сердцем" в общем уничтожении - и странные манипуляции ребенка со льдом).

"Суть" Егора Радова тоже штучка непростая. Это роман конспирологический формально: позднесоветские и постсоветские события и явления объясняются борьбой принявших суть за ее скорейшее распространение во всем мире; однако же обилие комических моментов дискредитирует саму возможность идеологической интерпретации ("Суть - это когда Мандельштам и Дзержинский - одно лицо, одна душа, один дух! А раз так… я буду поэтом! И буду работать… служить… в органах!"). Но дело даже не в этом. "Эзотерическая субстанция", подобная голубому салу или льду, становится чем-то вроде наркотического препарата; вывозимые из Турции томики Назыма Хикмета, источающие суть и вызывающие желание "прильнуть" к ним, становятся веществом, распространяемым на черном рынке. И тут возникает прелестный радовский парадокс: единственным "сильным" борцом с сутью предстает опийный наркоман: "- А если… - почти шепотом произнесла Ирина. - Если я дам чистой… сути?..

- Это интересно, - неопределенно ответил Коля. - Но, по-моему, она на меня не действует. В любом случае, мне надо раскумариться".

Есть соблазн счесть роман Радова пародией на конспирологический роман (как в его "позитивной", так и в "негативной" формах). Возможна интерпретация "Сути" и как иронической притчи: нищий духом торчок Коля Турченко, как Петрушка, побеждает черта, чего не смогли сделать более продвинутые персонажи. Но, победив суть, Коля меняет реальность подобно герою "Обмена разумов" Шекли: кстати, как и прочие радовские романы, "Суть" может интерпретироваться и как абсурдистская фантастика.

Не будучи записным идеологом, бестрепетным концептуалистом или ловким рыночным мошенников, Радов играючи превращает отраву конспирологии в конфетку, начиненную, впрочем, запретными к распространению препаратами.

Независимая газета

 

***

 

Помните, где-то с год назад невиданной популярностью пользовался у нас классик нигерийской литературы из племени йоруба Амос Тотуола? "Путешествие в Город Мертвых", "Моя жизнь в Лесу Духов", "собранный Джентльмен разбирается на части", "и тут я достал свои джу-джу"... Сочинения африканского чудодея вызвали целую бурю восторженных откликов. Вот кабы русского писателя Егора Радова, о котором пойдет речь, издать где-нибудь подальше отсюда, а на задней обложке указать, что автор-де происходит от уссурийских шаманов, а про Пушкина и Достоевского слыхом не слыхивал, - Егор Радов вполне мог бы стать кем-то вроде Амоса Тотуолы. Егор, доставай свои джу-джу! Весь его первобытный delirium tremens мог бы сойти за "магический дискурс", что-то дикое, с начиночкой; при имени Радова западный интеллектуал понимающе поднимал бы бровь и с удовлетворением кивал: йа-а, Радов ист зер шмакхафт. Увы. Сколько я знаю, Запад насчет Радова пребывает в неведении. Что до России, то - как сказано в фильме "Мимино" про одну старую корову - здесь ее никто не купит. Здесь ее все знают. Читали мы его "Змеесоса", читали "Якутию"; попробуйте позвонить позже. Два новых романа Радова все о том же. Первый - про то, как "некто по имени Егор Радов", лежа в дурке, бытийствует между мирами, а ему вкалывают в вену трех Ивановых, которые и путешествуют по его системе кровообращения. Параноидальный постобэриутский кошмар, плохо структурированный. Второй текст - про трип существа по имени Ихтеолус: метафизическим колобком радовский расчеловеченный лирический герой скачет из одной реальности в другую; да что толку? Никто за ним особо не гонится. Основной вопрос одышливо изложенной радовской философии - что есть я? Кто я? Сочинители с более простой душевной организацией выбирают для решения такого рода вопросов жанр исповеди; Радов отчего-то забывает о нем или боится его; вместо исповеди выходит какой-то химический анализ души, разыгранный в сценах. Автору катастрофически не даются диалоги - выходит ужас как плоско; зачем-то он пытается играть со структурой - не выучившись прежде ее выстраивать и вообще работать с большими массивами текста. Более всего на свете Радову нужен даже не редактор, но соавтор, властный, циничный и остроумный; человек, озабоченный не вопросами философии, а, прости господи, композицией и сюжетом. И тем не менее Е.Р. талантливый литератор, в том смысле, что он может написать очень хороший период, стихотворение в прозе; в его романах полно каких-то необычайно лиричных, почти мандельштамовских абзацев, на которые глазу смотреть чрезвычайно приятно - как на какую-нибудь скалярию, неподвижно торчащую в аквариуме и переливающуюся себе эдаким апокалиптическим календариком. Другое дело, что ежели посильнее постучать по стеклу, чудо-рыбка перевернется кверху брюхом; она здесь больше не живет. Радов - и есть дохлая скалярия.

Лев Данилкин, 1 октября 2001

afisha.ru

 

***

 

Может статься, иной читатель всхрапнет под убаюкивающую речь отца Георгия Пападимитриу. И тогда его разбудит бывший психоделический гуру, а теперь, вроде бы, правоверный христианин Егор Радов. Разбудит наверняка - читательские глаза вылезут из орбит, все члены его начнут дергаться, как бы в эпилептическом припадке. Но самое поразительное, что несмотря на типично сорокинский и "адмаргиновский" дискурс, "Суть" Егора Радова - про то же, что "Маймонид и Палама". Не верите?

Во времена правления генсека Черненко в маленьком северном поселке Усинске обнаружилось месторождение Сути. Суть эта имела видимость черного мазута с вкраплением черных, хоть и не ледяных сорокинских, кристаллов.
Каждый человек, увидевший Суть, испытывал божественный экстаз. Всеобщая Суть раскрывала его суть, как писал псевдо-Дионисий Ареопагит, "по мере коегождо вхождения и понимания". Капитан Николай Козлов заново прочувствовал минет, который ласковой ночью в Улан-Баторе сделала ему жена. Старый партиец Турченко увидел в золотом сиянии Сталина. А поэт Семаков, чьим заветным желанием была работа в КГБ, понял, что Дзержинский и Мандельштам - одно неделимое целое.

Далее же Суть поглощала суть каждого индивидуума, превращая все в золотое сияние. Все попытки исследования природы Сути учеными и теологами свелись к определению того же псевдо-Дионисия: "Будучи только в себе, оно не имеет сущности и далеко превосходит сущность, будучи неживым, превосходит жизнь, и будучи неразумным, превосходит мудрость".

Однако всепожирающая Суть вскоре становится тоталитарной. И вот, перед читателем ставятся вопросы. Кто спасет мир от Сути, победив ее силой своей свободной воли? Кто остановит перпетуум мобиле, вышедший из чрева Кати Рукиной, то и делоисчезающей и превращающейся в женский половой орган? Выкрест Лева Рознебаум или, может быть, малолетний наркоман Коля Козлов-младший?..

"Суть" Радова - Дионисий Ареопагит, Плотин, Упанишады и Мартин Бубер, написанные на фене. Что-то типа "Гамлета" в исполнении Шуры Каретного. Более того, это постмодернистская геена, где плавятся все религиозные штампы - христианские, буддистские, эзотерические и даже уфологические (мол, нашу цивилизацию запустили марсиане). А также штампы соцреалистические и чернушно-перестроечные - семейные трусы и четушка водки, без них как же… Однако, всему этому вопреки, книга получилась весьма искренняя и, в общем-то, даже не претенциозная. Несмотря на половой акт с Иисусом Христом и разнообразные порносоревнования с Владимиром Сорокиным. Искренняя и в самом деле отражающая религиозные искания. Как Радов писал в предисловии к рассказу "Дневник клона": "Литературу я всегда воспринимаю как религиозный долг. Собственно литература для меня - на каком-то десятом месте. Я всегда считал литературу искушением, на которое надо сознательно идти - до конца. Откровение неуничтожимо; богохульство, если оно настоящее, на мой взгляд может только восславить творца". Но хоть и называет себя Радов кьеркегоровским "рыцарем веры", за кадром всего этого политико-богословского трактата то и дело маячит чистый душою юный маргинал и любитель психоделиков, стремящийся выскочить из тисков интеллектуальной тусовки, бросить все и спокойно жить шаманом-одиночкой где-нибудь на Крайнем Севере.

Иткин Владимир, Книжная витрина