Егор Радов


Неофициальная страница

 

Автор

Книги

Статьи

Рецензии

 

 bar11_green.gif

 

Литература - это способ быть творцом


(интервью с Егором Радовым)

 

С какого возраста ты пишешь, и что вообще подтолкнуло тебя к занятиям литературой? С чего ты начинал и чем хотел бы закончить?

Я родился и вырос в писательской семье и среде. Моя мама - поэт Римма Казакова, папа - известный в своё время очеркист-деревенщик Георгий Радов. Так что я с детства играл в "писателя" - сшивал белые листы ниткой наподобие книжки, рисовал свой портрет, писал... Первую вещь я написал в пять лет печатными буквами - это были вариации на мифы Древней Греции. Потом был период застоя и вернулся я к этому лет в тринадцать. Желание заняться литературой обуяло меня всерьёз. Помню, классе в девятом, я старался каждый день писать рассказ - я очень хотел научиться это делать! Потом поступил в Литинститут... Но все мои устремления как-то изначально не совпали с тогдашней общественно-эстетической ситуацией, не знаю почему. Больше всего я любил Гофмана, "Степной волк" Гессе, а повсюду декларировали единственную правомочность "живой жизни", "реализма" и т.п. Впрочем, по-моему, то же самое происходит и до сих пор - на некоем новом витке. Мне всегда было интересно не "описать", а "придумать", и это постоянно воспринималось в штыки. Но впервые я ощутил серьёзность выбранного занятия, когда написал рассказ "Я и моржиха". Когда я поставил точку, мне стало страшно. Я почувствовал, что перешёл некую грань, вступил в какие-то сферы, где текст уже не является просто текстом, литературой, но чем-то большим, тем, что способно изменить образ мира. Наверное, это и было настоящим началом. Истинная литературная жизнь начинается тогда, когда тебе становится глубоко наплевать как на жизнь, так и на литературу. Ты попадаешь в царство полной свободы, и у тебя больше нет опор, кроме самого себя. И это рождает ужас и безмерное восхищение. Испытав такое хоть единожды, будешь стремиться к этому всю жизнь, ибо искусство - самый тяжёлый наркотик. Вот так моя участь была предрешена. А чем я хочу закончить? Заканчивать не хочется, в том смысле, в каком я как-то для себя определил возможный рай: бесконечное развитие. Что же касается существования в данном облике в этой реальности, то я, являясь в этом смысле персонажем, не хотел бы ничего знать. Я думаю, Бог, как самый великий Творец, осуществит всё наилучшим образом (Аллах велик!). Хочется максимально понять и оправдать своё предназначение, какие бы формы это ни приняло. И чтобы Творец в тебе не разочаровался.

 

Были ли какие-нибудь влияния? Некоторые критики называют твой язык "пост-платоновским" - ты с этим согласен?

Повлияло на меня, как, наверное, и на всех, практически всё. Художественная проза, может быть, даже в меньшей степени, а в первую очередь - священные книги, философия, поэзия. Меня всегда интересовал стиль, которым написаны священные тексты - как это сделано? Однажды я попытался это воссоздать в романе "Якутия", но не по смыслу, а по сути. Чтобы слова ничего не означали - какой-нибудь маразм, но от них исходила бы та самая святая оглушительная энергия. Кажется, в Тибете существуют тексты-убийцы. Прочитал - умер. И мне всегда был важен не сам, как это принято до сих говорить, "текст", а именно его энергия - совершенно определённая, в отличие от многовариантности словесной структуры. В этом смысле, нет ничего более мне противопоказанного по сути, чем постмодернизм. Он играет и полностью своей игрой исчерпывается, а я хочу по-настоящему. Я люблю искусство, а не культуру. Более всего на меня повлиял мой любимый поэт А.Введенский. У него слова лишены звуков, вообще как бы не имеют вербальности, достигают, если можно так выразиться, эффекта молитвы. Вот это для меня наиболее близко - быть "за" (или "пред") словом, действовать, как жрец, для которого литература есть агнец, принесённый на алтарь духа, погибающий, чтобы вновь воскресить божественную подлинность. Творческий акт есть уничтожение обыденности, культуры, любых фантомов во имя живой истины. Что же касается Платонова... Наверное. Наиболее мне близка возникающая у него вдруг посреди тотального как бы стёба (впрочем, это, конечно, не стёб), буквально озаряющая всё то, что сейчас воспринимается как ирония, настоящая, безо всяких подвохов и подъёбок, проникновенность. Может быть, это и оказало на меня влияние, а также стремление писать как бы на грани неграмотности. Это очень весело.


Порой из-за этой самой "неграмотности" можно наблюдать интересные вещи, поскольку многие люди почему-то воспринимают эксперименты с языком слишком буквально. Некоторые критики (например, Владимирский) называют тебя графоманом... Как я понимаю, это происходит из-за разного менталитета: люди с одним складом ума критикуют вещи, которых они не должны даже касаться, потому что не в смогут адекватно их воспринять. И, кстати, на мой взгляд, построить грамматически правильное предложение значительно проще, чем построить намеренно неграмотное. Вообще, как ты относишься к негативной критике твоей прозы? Некоторые авторы воспринимают это болезненно, другие, наоборот, с улыбкой...

Владимирского я не знаю, вообще достаточно мало читал критических работ про своё творчество. Наверное, я не избалован критикой, что очень жаль, поскольку мне всегда интересно узнать умное, заинтересованное, квалифицированное чужое мнение. Плохое, хорошее - не так важно, главное, чтобы критик понимал твою систему, ощущал суть твоего сочинения - что ты, собственно, хотел произвести - и оценивал, насколько это у тебя получилось или нет. Обвинение в графомании я не могу воспринять всерьёз; любой мало-мальский литературно образованный человек отличит сознательно используемый приём от неумелости. А вообще, по-моему, настоящей критики сейчас практически нет. Критик - это прежде всего репутация, он должен доказать какими-то программными работами и деяниями своё право судить. Сегодняшние критики в большинстве своём - простые журналисты, младшие литсотрудники, рецензенты. Возникает законный вопрос: почему, на каком основании мы должны прислушиваться к их мнению? Видимо, они сами чувствуют свою ущербность, неправомерность их роли, и самовыражаются, не особо вникая в обсуждаемое произведение. Такая вот легковесная, глупая, отписочная "критика" злит. А настоящей критики я вожделею! Насчёт неграмотности - это очень относительное понятие. Язык никогда не стоит на месте, он всё время развивается, в том числе - и в очень большой степени! - писателями. Писатели всегда пишут "на грани", расширяя языковые рамки. Затем это становится нормой, и появляются новые творцы слова, разрушающие, расширяющие уже новые рамки. И так далее, это - нормальный процесс. Убейте, я не знаю, что такое "абсолютно грамотная фраза". В каком сепулькарии?


В поздних твоих текстах очень часто используются штампы научной фантастики, а твой рассказ "Дневник клона" даже печатался в консервативно-фантастическом ЕСЛИ (не объяснишь ли попутно, как ты к ним попал?!). Как ты вообще относишься к фантастике? Какие авторы тебе наиболее близки? В "Бескрайней плоти" лично я увидел небольшой налёт киберпанка и Филипа Дика…

Фантастику я всегда любил с детства, в отличие от детективов. Как я уже сказал, меня больше интересовало не "описать", а "придумать", и в фантастике я видел безграничные возможности для фантазии. Я до сих пор с удовольствием читаю фантастические книжки, хотя в последнее время несколько в них разочаровался. Вот фэнтэзи - казалось, наилучший принцип для творчества: создай свой мир. Но все миры получаются абсолютно похожими друг на друга, и все перепевают ту или иную человеческую, слишком человеческую мифологию. Так и НФ: в науке происходит столько интересного - струнная теория, мнимое время, виртуальность реальности как таковой, поиск сознания в нейронах, а фантастика - в своём мэйнстриме - продолжает базироваться на детерминизме и каком-то, совершенно уже не актуальном, научном альтруизме, вместо того, чтобы осваивать буквально подаренные ей учёными и мыслителями альтернативности мироустройства. Но мне всегда не нравилось в современной литературе (не фантастической) презрение к сюжету, к фабуле, к тому, что у фантастов получается лучше всего. Серьёзные писатели, как правило, плохо изобретают, "закручивают", фантасты сплошь и рядом плохо "пишут". Я лично совершенно не могу читать наших авторов, язык которых представляет собой стилизацию под перевод с английского. Мне даже не нравятся Стругацкие, это написано... никак. Стиль - ноль. Впрочем, Пелевин - такой же. Кстати, как-то я передал почитать роман "Я" Аркадию Стругацкому (ещё тогда живому), получил суровую отповедь. "Мне чужда такая стилистика". В общем, я всё время хотел соединить замечательный литературный стиль и "закрученную" фабулу. Грубо говоря, написать "Хроники Амбера" языком Набокова (и то, и другое тут, конечно, условно). Но вообще, я не делю литературу на фантастику и не-фантастику. "Илиада", "Одиссея" - это фантастика? А "Гулливер" (моя любимая книга)? А "Гаргантюа и Пантагрюэль"? Дело даже не в стиле, а в многовариантности сочинения. Есть попса и не-попса. НФ в большинстве своём - попса, потому что там в конце концов всё расшифровывается единственным способом. И ничего другого не предполагается. А вот у Филипа Дика - нет. Можно построить этот мир так, а можно и так. Филип Дик - один из моих любимых писателей. О его влиянии говорить трудно, поскольку я его прочёл довольно поздно (в советское время он почти не переводился). Журнал "Если" мне нравился в начале, там бывали интересные вещи. Когда я написал "Клона", я решил, что это может восприниматься в том числе и как НФ. Всегда хочется расширить свою аудиторию! Я обнаружил, что с Еленой Босовской - зам. главного редактора "Если", я когда-то работал в журнале "В мире книг". Я ей позвонил, принёс рассказ... Ну, и вот. А вообще, хочешь всегда одно, пишешь другое, а получается вообще третье. "Членса" я решил написать как коммерческий фантастический роман, "оттянуться" после "Якутии". А вышла какая-то заумь.

Когда ты пишешь, ты продумываешь текст полностью или финал тебе обычно неизвестен? Взять хотя бы твою "Борьбу с Членсом" - ты сознательно шёл к такому финалу? Когда я дочитал этот роман, у меня было такое ощущение, что у меня из-под ног вышибли табурет, пока я вворачивал лампочку. В результате я около получаса бродил по квартире совершенно потерянный. Или взять "Якутию" со всеми её сюжетными коллизиями…

Конец обычно очевиден. Часто всё с него и начинается. Иногда его не знаешь как конкретную фразу, но ощущаешь. Вообще, надо знать, куда ты идёшь. Самый большой кайф творчества - выстроить произведение и подвести его к сокрушительному финалу. Когда я решил писать "Членса", я подумал: можно ли уничтожить Бога и устроить конец света методом искусства? Что получилось - судите сами. В процессе приходится много решать, выбирать, строить планы, осуществлять задуманное, уже зачастую не понимая, для чего всё нужно в общей конструкции. Но написать роман сходу, не имея о нём никакого представления, наверное, невозможно - он распадётся. И чем более бредовое, причудливое у тебя произведение, тем более жёстко ты должен его выстроить. Должна быть непрошибаемая внутренняя логика. Вообще, в писании романов много от математики: дано то-то, надо сделать то-то. Один раз напишешь неправильную переменную, и всё рухнет.

Что для тебя "литература"? Призвание, средство заработка, метод самоанализа? На мой взгляд, в психологическом плане твои тексты очень рефлексивны, за ними чувствуется реальный человек…

Литература - это искусство. А искусство - наиболее очевидное проявление главного принципа бытия - творчества. Любую реальность делает реальной её эстетичность, иначе просто было бы Ничто. Литература - это способ быть Творцом, преображать мёртвый мир, постоянно его сотворяя, давать смысл и порядок неодушевлённому хаосу. Наверное, это - моё занятие. Я всегда буду сомневаться, но я знаю. Искусство - это дверь в "широкое непонимание", как писал Введенский. Это - оправдание моей жизни тут, сейчас. Если бы это стало средством заработка (я имею в виду не отдельные материальные удачи, а в принципе), я был бы самым счастливым существом. Что касается рефлексивности... Автор всегда чувствуется, даже Сорокин. Но мне никогда не хотелось впрямую описывать собственную жизнь. Жизнь - одна реальность, литература - другая, ничуть не меньшая. Почему надо жить один раз, если можно много? Впрочем, наверное, "настоящая" жизнь мстит, и мне часто кажется, что я всю жизнь живу как-то не всерьёз. А может быть, и нет ничего всерьёз, а только - тотальная игра в мироздание? Искусство и показывает, что рай - всё, любая реальность, если воспринять её абсолютную эстетику. Читаешь Шаламова - и хочется туда переселиться: в мрачные холодные склоны гор, ужас, смерть, Богооставленность... Воистину, Дух дышит, где хочет.

Каково твоё отношение к московской концептуальной школе?

Какого-то ярко выраженного отношения, наверное, почти и нет. В то время я дружил с другим "лагерем" - "метареалистами" или "метаметафористами" - Парщиковым, Ерёменко, Ждановым, Кутиком. Ну, "Мухоморы" были очень забавны. Да, однажды, в гостях у Парщикова Илья Кабаков показывал свои альбомы. Тогда это на меня произвело очень сильное впечатление. Но я в этом увидел демонстрацию возможности любых миров, реальностей, а не только языка, как считали концептуалисты. Хэппенинги, перфомансы, акции мне всегда были скучны; по большей части они напоминали какой-то нудный, не остроумный капустник. Сейчас я понимаю, почему это так. Разве можно сравнить события 11 сентября - гениальные по страшной красоте и значимости для всего человечества - с протяжкой какой-то нитки через лес (группа "Коллективные действия")?!. Вот это - акция! Вот это, действительно, хэппенинг, потому что это на самом деле happened! Так что, тут дело опять-таки в таланте автора, как и везде в искусстве. Просто Мохаммед Атта оказался намного гениальнее Монастырского и Алексеева. Не говоря уже о белом порошке... Но всё-таки московская концептуальная школа оправдала своё существование хотя бы тем, что дала нам Сорокина. А в целом она осталась там - в истории культуры прошлого века, как один из её атрибутов.


У тебя есть какие-нибудь религиозные взгляды, философские убеждения, на которые ты опираешься?

По-моему, я в основном об этом и рассуждал. Если серьёзно, то это можно сделать отдельное интервью, чисто такой направленности. Религия - единственное, что для меня важно на самом деле. Литературу я воспринимаю для себя как религиозный долг. Может быть, я не так популярен, как хотелось бы, потому что собственно литература для меня - на каком-то десятом месте. Точнее, я всегда строю сперва некую философскую систему, а потом, согласно с ней, или даже против неё, пишу художественное произведение. Или же - произведение является методом выяснения для меня какого-нибудь религиозно-философского вопроса. Как сказал Христос (по-моему, в каком-то апокрифе): "Никто не войдёт в царствие небесное, кто не пройдёт через искушение". Я всегда считал литературу искушением, на которое надо сознательно идти - до конца. Ведь то, что в самом деле истинно, всегда останется, даже воссияет. Откровение неуничтожимо; богохульство, если оно настоящее, на мой взгляд, может только восславить Творца. И вообще - подлинно Высшее нельзя разрушить по определению. А если можно, значит, это не то. Искусство - один из путей к Богу (или к Его отсутствию, что в данном случае одно и то же). Шесть лет назад я крестился после долгих размышлений и сомнений. Церковным человеком я ни в коей мере назвать себя не могу. Но - где-то в глубине души - я ощущаю себя тем, кого Кьеркегор называл "рыцарь веры". Вообще, на онтологические, религиозные темы могу говорить часами, днями, годами. В конце концов, об этом - и именно об этом! - все мои произведения. Читайте - там всё написано.

Вообще, что такое, по-твоему, религия? Какая вера тебе наиболее близка? В своей прозе ты часто даёшь ссылки на восточную философию, но судя по тому, что ты крестился, ты больше склоняешься к некой религиозно-философской интеграции?

Религия происходит от латинского religio - связь. Это - связь нашего мира с Высшим. Это - путь, это - один из путей, но это - путь для всех. Мне всё же кажется, что основные вещи я уже сказал. Если я называю себя религиозным человеком, значит, я вхожу в эти сферы и действую в них, не шарахаясь, как фанатик, от разнообразия форм и откровений, старающийся всё вогнать в свою конфессию. С другой стороны, есть отношения между тобой и Богом - "Я и Ты", как писал Мартин Бубер. И этого мне не хотелось бы сейчас касаться, это - privacy. Почему я сказал, что нужно другое интервью? Потому что на эти темы можно говорить километрами, ничего не говоря. Я это поимел в полной мере во времена юности за бутылкой-другой плодово-ягодного вина. А то, что я имею в виду по-настоящему - написано во всех моих книгах буквально открытым текстом! Если мы больше подружимся, или возникнет общее вдохновение, или нас осенит благодать, или вам будет нужна поддержка, искренний ответ, сопереживание... Тогда - да. Нельзя всерьёз говорить о религии в рамках литературного интервью. Так что, всему своё время. (И ничего нет нового под Солнцем).

Ты вообще много читаешь? К каким книгам, прочитанным в последнее время, ты хотел бы привлечь внимание других людей? Что для тебя главное в книге? Каково - по-твоему - предназначение литературы в целом?

Читаю я много, но художественную литературу почти уже нет. Когда сам что-то пишешь, лучше ничего не читать, иначе это неизбежно повлияет на то, что пишешь. Последнее время я увлёкся научно-популяными книжками - Хокинг, "Конец науки" Джона Хоргана, "Выбор катастроф" Азимова и пр. С огромным удовольствием прочитал "Популярную психиатрию" Д.Еникеевой. Там встречаются гениальные перлы, особенно в историях болезней: "... увидев обнажённого, мастурбирующего Геннадия, соседка замерла в немом ужасе на месте..." и т.п. Вообще, сейчас уже приходится читать то, что необходимо, а не просто для удовольствия. Для удовольствия я читаю "Жизнь животных" и газету "Моя семья". Поэтому мне трудно привлечь внимание людей к чему-то конкретному, я сам нахожусь слишком внутри. Лично меня сейчас больше интересует в книгах прежде всего информация. А вообще, я давно не получал эдакого нокаута от художественного текста, к сожалению, - как, например, в юности от "Степного волка", который на тот период "всего меня глубоко перепахал". Может быть, это уже невозможно. О предназначении литературы в целом - см. выше. А главное в книге... Её тайна, если она есть. Её в принципе не разгадываемая загадка, её чары, её душа, в которую влюбляешься, как в прекрасную девушку.

В последнее время в прессе встречаются твои рецензии на книги. С чем связано твоё обращение к рецензиям? Как выбираешь книги для рецензирования?

Ну... Пока я не стал богат и всемирно знаменит, надо что-то делать кроме занятия роскошью - романами и рассказами. Я постоянно писал какие-то статьи, делал интервью и т.п., в основном, конечно, для денег. Сейчас иногда пишу рецензии в "Книжном обозрении". Вообще, такая работа полезна - она позволяет шлифовать стиль, оттачивать мысли, пока ты не занят чем-то глобальным. Как только займёшься - ничто не должно отвлекать. Так что, в ближайшее время вы, наверное, моих рецензий не увидите. А отбираю я их по принципу не-художественности (не люблю никого ругать), но главное - чтобы были какие-нибудь интересные факты, которые можно почерпнуть. Вот написал о книжке про феминизм - столько вопросов лично для себя прояснил!.. Ну, иногда выпадает честь писать о гениях - как Бруно Шульц. Но это - совсем другое дело.

Если бы тебе предложили снять фильм по какой-нибудь твоей книге, какую вещь ты предпочёл бы увидеть экранизированной?

Не знаю... Раньше мне казалось, что это скорее был бы мультфильм. Сейчас я думаю, что можно снять кино, но только настоящее, дорогое, со спецэффектами. Я думаю, Терри Гиллиам мог бы экранизировать "Змеесоса". Или "Якутию". Или Кроненберг мог бы создать некий коктейль из моих сочинений под названием "Змеесос", как он сделал "Naked Lunch". Хотя, он - слишком мрачный, в нём совсем нет романтизма... Вообще, редко кино встаёт вровень с книгой, как правило, оно всегда хуже. Бывали, правда, случаи, когда гениальное кино снимали по совершенно "никакой" книге. Я не считаю свои книги "никакими", поэтому в качестве фильма по ним я бы предпочёл какие-нибудь вариации. Впрочем, если бы какой-нибудь Лукас снял "Членса", я думаю, это было бы забавно.

Ты над чем-нибудь сейчас работаешь? Если не секрет, поделись творческими планами…

Я вовсю пишу новый роман. Целиком и полностью сейчас этим занят. Говорить конкретно я не люблю, больше всего ненавижу и искренне не понимаю вопрос "о чём"? Но единственное, что хотелось бы сказать: роман "Или ад" завершил для меня некий большой период, начатый ещё "Змеесосом". Кажется, я прошёл этот путь. И теперь хочется чего-то совершенно другого, нового. Как там писал Бодлер? Я совершенно забыл французский... Но это - главный девиз: "Plonger au fond du goufre, enfer ou ciel - q'importe? Au fond de l'inconnu pour trover du nouveaux." Поправьте, кажется, всё неграмотно, неточно. "Ринуться в глубины бездны, ад или рай - какая разница! В глубины неизведанного, чтобы обрести новое." Это - конец "Цветов зла", последняя строфа. Спасибо за внимание.

2001

username23